Паладин - Страница 11


К оглавлению

11

Джоанна неожиданно ощутила такой прилив злости, такое обреченное отчаяние, что не смогла сдержаться и пронзительно закричала.

Даниэла бросилась к ней.

— Что с вами, госпожа? Никак схватки начались?

— Оставь меня, Даниэла! Мне еще рано. Я буду рожать в начале мая, я знаю.

Армянка задумчиво потерла темнеющие над верхней губой усики.

— Ну, вам виднее. Но мне все равно кажется, что живот у вас уже опустился. Я даже опасаюсь, что этот демон в черном так вас напугал, что вы вот-вот разродитесь. Не дразните вы его ради самой Пречистой Девы, мадам.

Той ночью Джоанна проснулась от резкой боли. Она кусала губы в темноте, надеялась, что сейчас это прекратится. Ведь только середина апреля, ее срок позже… немного позже. Но боли становились все сильнее, и вскоре роженица уже не могла сдерживать криков.

Схватки продолжались всю ночь и весь следующий день, а к вечеру Джоанна де Ринель родила крепкую голосистую девочку.

— Дайте мне ее, — просила она, протягивая руки к запеленатому похныкивающему свертку, который держала Даниэла. — О, как же она похожа на своего отца! И какая красавица!

Джоанна и не ожидала, какое оглушающее счастье познает, прижимая к груди своего ребенка!

Потом она уснула глубоко и спокойно.

Даже Абу Хасан передал ей свои поздравления. Он же позаботился, чтобы из селения прислали заранее выбранную кормилицу, а молодой матери перевязали груди, чтобы их не распирало молоком. Знатные дамы не должны кормить своих детей, но Джоанна ни на миг не отходила от кормилицы, глядя, как жадно сосет грудь молодой смуглой кормилицы ее дочь.

— Ну и как вы все-таки ее назовете, мадам? — не унималась Даниэла. — Должна сказать, что ваш тюремщик Абу Хасан сказал, что не возражает, если вы надумаете ее крестить. Ведь в селении Шобак есть христиане, они платят джизью и имеют право иметь своего священника.

— Я уже выбрала ей имя, — не сводя глаз с ребенка, улыбнулась Джоанна. — В честь святой, которая поддерживала и помогала мне все это время. Мою дочь будут звать Хильдой!

Ребенка окрестили. Девочка была крепенькой, на удивление спокойной и быстро набирала вес. Джоанна брала ее из рук кормилицы и выходила с ней в сад, где сидела среди роз и олеандров и пела маленькой Хильде старые английские песни. В такие минуты ей не хотелось думать ни о чем плохом. Еще один миг счастья, когда прижимаешь к груди свое дитя, всматриваешься в это маленькое невинное личико. О Пречистая Дева, пусть все беды минуют ее ребенка!

Но по прошествии двух недель маленькая Хильда исчезла из замка. Пропала и ее кормилица. Не помня себя, Джоанна кинулась к Абу Хасану.

— Где моя дочь?

— Я услал ее вместе с кормилицей. Ребенку ничего не угрожает.

— Она в селении в долине?

— Нет. Их увезли по приказанию аль-Адиля. Но девочка в безопасности. Мой повелитель позаботился о ней.

Джоанна стояла, пошатываясь, закусив длинную косу, чтобы сдержать рвущийся из горла крик. Итак… аль-Адиль.

Но крик все же прорвался. Она опустилась на колени и зарыдала в голос.

Абу Хасан ушел, не скрывая довольной улыбки. Он воин, его не могут тронуть стенания молодой матери. А эта еще… С ее дурным норовом, непонятным ему, когда вспышки ее тигриного непокорства перемежались то с неожиданной детской веселостью, то с невыносимыми капризами… О, Абу Хасан так возненавидел эту назареянку, что в душе не стыдился признать ее своим врагом. А горе врага всегда дарит радость.

Глава 2

Левантийское побережье. Начало мая 1192 года

Четыре всадника — рыцарь-тамплиер с алым крестом на белой котте, двое воинов в пластинчатых доспехах и еврей в примечательной желтой шляпе — покинули хорошо охраняемые пределы графства Триполи и поскакали по находящейся под властью сарацин земле в окрестностях приморского Бейрута. Саму крепость Бейрут на побережье всадники миновали беспрепятственно, но дальше, там, где покрытые кедровыми лесами горы подступали к узкой прибрежной дороге, на них напали.

Сначала просвистела стрела, и возглавлявший небольшой отряд Мартин грубо выругался, когда острое жало вонзилось ему возле подмышки. Хороший стрелок знал куда метил: кожаный, обшитый стальными пластинами доспех хорошо укрывал все тело, кроме сгибов рук и подмышек. Боль была резкой и острой, Мартин пошатнулся в седле, стал сползать, пока его спутники кружили на месте, прикрывшись щитами и определяя, откуда прилетела стрела. Понятно, что из леса, но откуда именно?

Один из всадников, крупный рыжий норвежец Эйрик, повернулся к растерянно озиравшемуся еврею:

— Иосиф, ты без доспехов, так что быстро падай с лошади и притворись мертвым.

Сам он, как и Мартин, был в кожаной куртке с плотно нашитыми стальными пластинами, но его голову вместо шлема покрывала чалма, как у сарацина. Эйрик выглянул из-за щита, наблюдая, как Мартин, повиснув на боку коня, будто потерявший сознание раненый, а на деле укрывшись за его телом, направил скакуна в сторону зарослей. Итак, этот шустрый успел сообразить, где засада. И Эйрик тут же стал разворачивать в ту сторону своего бурого жеребчика.

Нападавшие уже появились, решив, что справились с путниками, — тех всего четверо, один ранен стрелой, а второй упал с лошади и уже не представлял опасности для их довольно многочисленного отряда. Сарацин не удержало под укрытием зарослей даже то, что один из четырех был тамплиером, — рыцарей ордена Храма местные разбойники опасались больше всего. Но ведь только двое в седле — храмовник и воин в чалме… или уже трое? А вон и четвертый, тот, что в желтой шляпе, приподнялся.

11